Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

не шевелилась. Ласточка опять тивикнула. В келейное окошко глядели зеленые ветви ели. Девушка, не шевелясь, казалось, припоминала что-то. В глазах ее не виделось ничего горячечного, они смотрели ясно и спокойно. Скоро девушка увидела распростертого на полу юродивого и повернула к нему голову. Тот поднял заплаканное, изумленное, радостное лицо и широко перекрестил больную.

— Как хорошо мне… Легко таково, — прошептала девушка.

— Слава Богу! Слава Богу! — радостно дрожа, так же тихо проговорил юродивый.

Девушка помолчала. Она оглядела потолок, стены, как бы первый раз видя все это. По полу разбросана была свежая трава с не завядшими еще цветами, и у стен стояли зеленые ветки, как на Троицу.

— Это я в раю? — робко спросила больная.

— Да, твоя чистая душенька в раю, дитятко, так же робко отвечал юродивый.

Девушка задумалась. Потом снова стала осматриваться.

— Как хорошо тут.

Она помолчала и в недоумении посмотрела на юродивого. Тот с любовью глядел на нее.

— А где ж ангелы? — спросила она все так же тихо и робко.

— Ангелы божьи, дитятко, над тобой витают.

Она осмотрелась.

— Я не вижу их, дедушка.

Тот молчал, тихо молясь.

— А яблочки золотеньки?

— Пожди мало, дитятко, увидишь.

— И святых увижу?

— Увидишь, увидишь.

«Ти-вик… ти-вик», — за окном.

— Это касатушка?

— Касатушка, милая.

Девушка снова огляделась. Она искала кого-то.

— А матушка где? — спросила она, как бы только теперь вспомнив это.

— Она тут, милая, опочить легла маленько… Пожди мало, придет.

Опять молчание. Только ласточка за окном тивикает.

— Как хорошо… таково хорошо мне… ничто не болит.

Девушка ощупала голову и села на постели, натянув простыню на плечи. Волосы пасмами падали на простыню.

— Как стыдно… нечесаная…

— Ничего, дитятко, матушка причешет.

Оленушка утерла простыней влажное лицо и откинула назад волосы.

— Дедушка, я хочу испить, кисленького.

Юродивый метнулся в передний угол, где на столе стояли глиняные кружки. Он взял одну, открыл крышку, перекрестил посудинку и поднес к больной. Та тоже перекрестилась, левою рукою придерживая простыню, и стала пить. Когда она пила, юродивый крестил ей голову.

— Спасибо, дедушка.

— Будь здорова, миленькая.

Юродивый поставил кружку на прежнее место и радостными, благодарными глазами взглянул на образа. Девушка, казалось, опять что-то хотела спросить, но не решалась. Она поглядела в глаза юродивому.

— А Бога я увижу в раю? — чуть слышно спросила она.

— Увидишь, миленькая, увидишь… Я уж вижу его…

Оленушка испуганно оглянулась в передний угол, надергивая на себя простыню.

— Где, где, дедушка? — шептала она.

— Он везде… Он тут…

— Господи! Помилуй меня!

— Молись, дитятко, молись, чистая.

Проснулись и воробьи — зачирикали за окном.

Оленушка все более, казалось, приходила в себя.

— Утро… А что монастырь, дедушка?

— Слава Богу, невредим молитвами угодничков Зосимы — Савватия.

Оленушка еще что-то припомнила.

— А наш город, Архангельской, что, дедушка? Где он? Юродивый не знал, что отвечать.

— Где Архангельской? — повторяла больная.

— Далеко он, милая.

— А Боря где?

— Кто, дитятко?

— Боря… Мой суженый… Он не в раю?

Юродивый стоял растерянный и испуганно глядел на девушку. Она, казалось, вспомнила что-то и, закрыв лицо руками, горько заплакала.

— Что-что с тобой, родная? — хватая ее за руку, спрашивал Спиря.

— Оо-о! Я не хочу, не хочу… не надо мне рая, коли в нем нет Бори… Господи! Оо!

— Дитятко! Не плачь, Христа ради не плачь… Боря тоже в раю… Святители!

Оленушка ничего не слыхала. Она безутешно плакала.

VII. СТРЕЛЬЦЫ ГУЛЯЮТ

Проходили месяцы. Осада монастыря продолжалась по-прежнему безуспешно: сидение осажденных было, по-видимому, крепко; а осаждавшие что ни делали, все было бесполезно. Стрельцы рыли рвы, насыпали валы, под прикрытием которых словно кроты подбирались к монастырским стенам; но стен взять было невозможно: первое дело — слишком толсты и высоки, а лестниц приставить к ним нельзя, потому что монастырские ратные люди, как белые, так и черные, стреляли метко, с прицелом, а если и не стреляли, то могли засыпать каменьем наступавших; второе дело — монастырские, пушкари и сотники, Исачко и Сам-ко, охулки на руку не клали, какие городки и срубы ни возводили против монастырских стен стрельцы, Исачко и Самко постоянно разгромливали их из своих «пушачек галаночек», а московские пушки били об стены даром ядрами, все едино что горохом об сковороду.

Хотя у Мещеринова были и стенобитные орудия, тараны могучие, с могучими железными головами и стержнями на цепях и крепких устоях, но Исачко и Самко своими «пушачками» шагу им не давали. Только выведут стрельцы городки, только укроют за ними стеноломы, чтоб под прикрытием городков двинуть стеноломы далее, как Исачко и Самко уже гвоздят по городкам, разбивают венцы и звенья, пугают и калечат стрельцов, и стрельцы опять назад прут тяжелые тараны, опять надо начинать сызнова. А Исачко, отгромив приступ да пропев с чернецами «взбранной воеводе», усядется себе на стене, свесив ноги к стрельцам, и машет себе, помахивает шитой ширинкой, выпугивая из-под башенного карниза своего любимого голубя, белого турмана «в штанцах», и любуясь на его удивительные проделки… «Уж и аховая птичка!» — радуется он, глядя на голубя. А за ним радуются и старцы, покончив с «бранной воеводой» и глядя на ушедших к своим кочам врагов. «Божья птичка, что и говорить! Не диви, что и Дух-от Божий во образе голубя явися, чистая, незлобивая птичина, что младенец незлобива».

А стрельцы уже начинают скучать, злятся… «Их, долгогривых, и сам черт не добудет, что тараканы в щели прячутся…» Стали поговаривать, что лучше бы в Сумской воротиться, а то в Москву, к домам, чем попусту норы рыть волчьи да вонючую треску жрать без соли, без хлеба. Стали и о женах скучать, о детях. «Али мы нехристи, либо чернецы, что ни жен, ни баб нам не дают понюхать? Мыслимо ли дело без бабья-тины прожить мужику?»

Воевода видел это и стал побаиваться, как бы не вышло чего. Потому, когда стрельцы с ведома своих сотников или полуголовы ездили по праздникам в Кемский посад и привозили оттуда баб и девок, воевода смотрел на это сквозь пальцы, тем более что и сам иногда езжал в посад к знакомой попадейке, у которой была отличная рябиновка, а на шелковом из гагачьего пуха одеяле была вышита самою попадей-кою «птица сирин, а у ней глаз вельми силен…». Попадейкин муж, попик Вавилко, часто разъезжал с требами по усольям, а попадейка, молоденькая бабенка, скучала без него: воеводе это и на руку.

На память мучеников Маккавеев, 1 августа, стрельцы особенно разгулялись. Утром многие из них ездили в посад, послушали, как попик Вавилко обеденку